Сытый голодному не товарищ

— А я однажды бывала у вас в Москве, — нарушила молчание Орели. — Ездила в гости к подруге. Мне понравилось.

— Понравилось?

— Да. Это был самый конец девяностых. Знаешь, что меня особенно у вас впечатлило?

— Подожди-ка. Как это — конец девяностых? Тебе сколько лет?

— Ты спрашиваешь, сколько мне лет? — Орели с интересом посмотрела на меня. — А я думала, и у вас, русских, такие вопросы женщинам задавать не принято.

— Это нетактично, — кивнул я. — Но мне кажется, что в таком контексте это комплимент. Так сколько?

— В девяносто девятом, когда я приезжала в Москву, мне было двадцать два.

— Потрясающе! Ты выглядешь гораздо моложе. Я никак не дал бы тебе…

— Спасибо, я прекрасно это знаю, — решительно остановила Орели. — Давай не будем об этом.

— Прости, — смутился я. — Ты начала рассказывать, что тебя так впечатлило в Москве.

— Да. Это был клошар. Я забыла, как вы их называете?

— Бомж.

— Точно, бомж. Это было… — Орели прикрыла глаза, вспоминая. — На Таганке. Тёплая весенняя ночь. Мы возвращаемся из какого-то дурацкого клуба, чуть пьяные, а он сидит на лавочке, ест консервы и читает книжку. Неопределённого возраста, с бородищей и в каком-то тряпье — в общем, типичный клошар, у нас на Сене под мостами такие же обитают, один-в-один. И тут этот бомж поднимает глаза и спрашивает, не снизойдём ли мы до его затруднительного положения, не будем ли любезны угостить его папироской. Вот, представляешь, так прямо и спрашивает. Моя подруга вынимает из сумочки пачку дорогих сигарет, вытаскивает одну и эдак брезгливо протягивает ему. А он вздыхает, благодарит и говорит проникновенно-проникновенно: «La vie est belle, jouis de chaque moment…».

— Что говорит?

— На чистейшем французском он говорит. «Жизнь прекрасна, наслаждайся каждым моментом». Я как стояла, так и села прямо рядом с ним на лавку. А он откладывает книжку вверх обложкой, и я вижу, что это «La Nausée».

— Орели!

— «Тошнота», — рассмеялась она. — Самое гениальное произведение Сартра. Бомж читал его в оригинале, представляешь? И завязался у нас долгий разговор. По-французски этот московский бомж говорил чище, чем иные парижане. В общем, он оказался философом, даже с научной степенью, а уж почему и как стал клошаром, я спрашивать постеснялась. Но он тогда рассказал такое, что я запомнила на всю жизнь.

Взгляд Орели стал задумчивым. Она немного помолчала и продолжила:

— Он сказал очень важное. Что существует непреложный закон общественных отношений, на котором во все времена был построен любой человеческий социум. Звучит этот закон так: «сытый голодному не товарищ». Сытые всегда презирали голодных, а голодные всегда завидовали сытым, даже если речь шла об одном и том же человеке в разное время его жизни. И этот клошар верил, что истина сокрыта не в сытости, а именно в голоде. Он считал, что как только голодный человек начинает стремиться к сытости и отвергать свой голод, он тут же идёт к собственному небытию. И понимаешь в чём дело, бомж был прав. Сытый действительно голодному не товарищ. Тот, кто в чём-то сыт, не способен научить голодного сытости, ведь сытый и голодный всегда говорят на разных языках. Богатый не способен научить бедного, как стать богатым. Счастливый не способен научить несчастного, как стать счастливым. Здоровый не способен научить больного быть здоровым. Любящий жизнь не способен остановить самоубийцу. А если бы было иначе, разве множились бы книги на эти темы? Разве не увеличивалось бы количество счастья, богатства, жизнелюбия наконец? Быть может, вот она, Вавилонская башня в действии?

 

 

Отрывок из романа «Дао Вероники: Принятие»