Трущобы Дхарави

Рассказывал Иеронимас интересно, и вдвойне ценно было то, что он побывал в таких местах Индии, куда не то что турист — даже местный житель не суёт нос без крайней нужды.

Когда он упомянул о Дхарави — мумбайских трущобах, я воодушевился:

— А вот тут хотелось бы подробностей!

— Место исключительно интересное. Вот, смотри, — он достал телефон и показал несколько фотографий.

Я, конечно, слышал о трущобах и даже смотрел про них в каких-то фильмах, но такого увидеть не ожидал. Вот между рядами налезающих друг на друга сараев, построенных из кусков жести, шифера, картона и откровенного строительного мусора, тянется здоровенная труба городской канализации. Слева от неё — канава с застоялой водой, справа всё усеяно многолетним мусором. Это — улица. По улице, то есть по трубе, идёт босая чумазая девочка лет семи в исключительно грязном сарафане, который, судя по его ветхости, достался ей в наследство ещё от бабушки, и что-то ест из рук. Или вот — гора отходов размером с двухэтажный дом, на её склоне увлечённо копается целая стая детей.

— Они что, зарождаются из грязи, как Аристотелевы мыши? — изумлённо спросил я.

— Не так уж и далеко от истины, — Иеронимас рассмеялся. — Это люди мусора. Они с детства так живут.

— Интересно, они счастливы?

— Вполне. Это — их дом, и многие из них ничего не хотели бы менять.

— Это же в какой степени нужно уметь принимать мир… — задумчиво произнёс я.

— У индусов это в крови.

— Но это какой-то кошмар! — я рассматривал фотографию «убранства» трущобного жилища. Комнатушка в три квадратных метра, значительная часть занята пластмассовой бочкой — «запас воды», пояснил Иеронимас; изъеденные плесенью стены, лежанка из не пойми чего с горой ветхих покрывал, на ней сидит ребёнок, тут же рядом стоит кастрюля и несколько тарелок с остатками еды.

— Знаешь, а полезно некоторое время пожить в таких местах. Очень хорошо способствует переоценке ценностей, — усмехнулся мой приятель. — Мне хватило недели, чтобы совсем по-другому начать относиться к жизни.

— Начинаешь ценить возможности, доступные белому человеку? — понимающе кивнул я.

— Наоборот, — вдруг с блеском в глазах воскликнул он. — Остро понимаешь, что эти самые возможности белый человек использует ради какой-то ерунды. Он просто создаёт комфорт, и больше ничего. Вся его жизнь, да что там его — жизни прошлых и последующих поколений — уходят на то, чтобы поместить свою задницу в тепло и спокойно помереть. Потому что сил ни на что больше не остаётся. Вот где настоящее рабство! А там, в трущобах… Ты не поверишь, но там настоящая жизнь.

 

 

Отрывок из романа «Дао Вероники: Принятие»