Вводная

Ближайшим ко мне дитём радиации был Пилигримыч. Мы познакомились в одной из экспедиций, когда нам было по четырнадцать лет, и с тех пор всегда держались вместе. Уже тогда мы создали идеологическую оппозицию нашему биологически-ориентированному руководству тем, что тайком читали Бхагават-Гиту и смели сомневаться в материалистической парадигме бытия.

Собственно, само название «дети радиации» принадлежит именно Пилигримычу. Однажды его батя, харизматичный и по-военному прямолинейный полковник, хорошенько хряпнув самогона, начал отчитывать своего непутёвого — двадцатидвухлетнего уже — сынка за то, что тот как-то совсем уж неправильно живёт. Пилигримыч сказал тогда, расслабленно развалившись на стуле:

— Это у вас было так. А мы всё… мы дети радиации и химических реактивов!

Думаю, Пилигримыч сам тогда не подозревал, что именно он изрёк. Ведь мы действительно были детьми радиации и химреактивов — только не в профанном, а в алхимическом смысле. Не сказать, что это великое счастье, потому что выбора-то у нас никакого не было. Мы не могли жить спокойно, зная, что алхимические трансформации — возможны.

Расцвет нашей радиоактивной сцены пришёлся на девяностые годы, когда мы были беззаботными и безбашенными студентами далеко не самых последних столичных ВУЗов. Нет, мы вполне успешно учились, но на многие лекции забивали нещадно. Учёба не была нашим приоритетом и, быть может, именно благодаря этому мы научились так усваивать материал, что на это уходило минимальное количество времени. Так что в плане нашей тогдашней социальной проекции мы были весьма адаптированными.

О подвигах тех детей радиации, с кем меня сводила жизнь, я начну рассказывать чуть позже, а сейчас хотелось бы упомянуть о том, что с нами стало спустя двадцать лет. А всё сложилось, как у всех. Кто-то стал успешен; кто-то, напротив, так и не захотел играть в игры Вавилона; один преуспел в науке; другой стал шаманом; иные совсем исчезли с горизонта, — но, по сути, никто из нас не угомонился. Это, наверное, и невозможно в случае детей радиации. Нас раскидала жизнь по странам, городам и весям, мы стали забывать друг друга, — это было немножко грустно, но се ля ви и ничего удивительного тут нет…

Недавно, будучи в Македонии, я увидел ярко расписанный хипповский дом на колёсах. Мне так захотелось посмотреть, кто же на нём путешествует, что я улёгся около него на газоне и принялся ждать. И дождался. Это были совершенно светлые, пожившие уже на свете олдовые волосатые, откуда-то из Германии. И в них я почувствовал ту же самую радиоактивность, что была у нас, московских детей радиации девяностых. И они безошибочно почуяли её во мне тоже.

Все, о ком я тут нагло и беззастенчиво собираюсь писать — знайте: все мы однажды были учителями друг другу, и поэтому мы связаны друг с другом, хотим мы того или нет. Так что, пользуясь случаем, а вернее — создавая этот самый случай, хочу поблагодарить всех вас, детей радиации, с кем когда-либо меня сводила судьба. Ваши имена изменены, но вы без труда узнаете себя.

 

 

Отрывок из повести «Дети радиации»