Скифская баня

Что уж там говорить, жили мы вольно — вольная жизнь вообще была характерным признаком золотых девяностых. Денег почти не водилось, а если они и появлялись, то всегда неожиданно. Например, в коридорах нашего факультета можно было повстречать Липницкого, и он сообщал, что приехали белгородцы, и есть маза подзаработать. Тогда на следующее утро мы собирались у книжного рынка на Олимпийском. Чаще всего нас было четверо — я приходил с Пилигримычем, а Липницкий приводил однокурсника, известного как Мухтар. Белгородцы нанимали нас обычно дня на три. Они были оптовиками и скупали всяческое чтиво на развалах Олимпийского, а мы таскали для них бесконечные пачки книг от складов до их фуры. На Универ в эти дни мы, разумеется, забивали, потому что платили белгородцы хорошо.

Неожиданные бабки мы с Пилигримычем тратили правильно, на дело, и при хорошем раскладе у нас ещё оставалось на макароны, тушёнку и чай. После заработков мы обычно отправлялись в лес, а иногда на Дачу. Именно так — с большой буквы, потому что Дача была сакральным местом, практически храмом, а по сути — метафизической скифской баней, где мы постигали устройство Вселенной и катались по энергетическим тоннелям бытия. 

На Дачу мы часто ездили вчетвером, прихватывая своих подруг — Марину и Инку. Электричка бывала полупустой и пахла бомжами.

— Просто это коллективный глюк, — говорила Инка. — Мы попали во вселенную мочи и кала!

Марина хихикала в ответ:

— Всё ни к чёрту! Ты знаешь, как меня тут назвала Рубина? Пидараской! Прям так и сказала, что он, — Марина тыкала в меня пальцем, — пидарас, а я — пидараска!

— Ксендзюк вообще считал себя круче Кастанеды, — Пилигримыч, как всегда, вещал о чём-то своём. — Особенно в части осознанных сновидений.

— А я говорила, что идёт опидаращивание населения! — Инка, когда её пёрло, вообще никого не слушала, и глазищи у неё становились бешеными.

— Бляха-муха! Бубен-то не взяли! — вдруг вспоминал я.

— Кастрюлю приспособим. Главное, радости много, — расплывался в блаженной улыбке Пилигримыч.

На пути от станции до Дачи можно было пройти через магазин, что мы и делали. Девчонки духарились: Инка падала в залежи опавшей листвы, а Марина пыталась её закопать. В магазине мы покупали батонов шесть хлеба, три банки наидешёвейшей тушёнки, макарон, а Инка требовала пива.

— Совсем с дуба рухнула! — удивлялся Пилигримыч. — Ты и так вся бешеная.

— Сама разберусь! — важно отвечала Инка и деловито протягивала ему бутылку: — Открой-ка вон о перила!

К сумеркам из потрёпанного магнитофона марки no name завывал Dead Can Dance, напоминая о чём-то несбыточном и запредельном. Мы вчетвером набивались в крохотную комнату, поближе к печке, и готовились к священнодействию.

— Пилигримыч, сигареты у тебя?

— У тебя.

— Нифига, у тебя.

— У тебя, Митрич, у тебя.

— Гонишь, у тебя.

— Неееет… у тебя.

— Идиоты и раздолбаи, — вмешивалась Инка, протягивая пачку сигарет. — Что б вы без меня делали! Загнулись бы, закончили жизнь на помойке!

По заведённой нами же традиции час-полтора мы ходили друг за другом по кругу и воспринимали Вселенную. Пилигримыч периодически «ходил зюзей» — изгибался в пояснице, наклонившись вперёд, весь искорёживался и начинал совершать конвульсивные движения в такт музыки. Инка строила такие рожи, что Джим Керри лопнул бы от зависти. Марина же вела себя проще: когда ей надоедало ходить, она принималась кататься по полу, норовя подкатиться кому-нибудь под ноги. 

Для стороннего наблюдателя всё наше священнодейство выглядело, конечно, ужасающе, но для нас это была самая что ни на есть практика динамической медитации и остановки внутреннего диалога. В той, конечно, мере, как мы её понимали. Все мы были повёрнуты на Кастанеде и искали путь сердца, о котором не имели ни малейшего представления. Ну, девчонки, наверное, чуть поменьше, чем мы.

Ближе к полуночи Марина объявляла:

— Хочу в туалет!

— Здорово! — радовались остальные.

— Я боюсь идти наружу! 

Мы выходили из дома и оставались ждать на крыльце. Марина бегом неслась к туалету, скрытому в зарослях лещины, а нам надлежало отзываться на её периодические «эй, вы ещё там?». Обратно она возвращалась с таким видом, словно за ней гналась стая волков.

— Там тако-о-ое! — со счастливым ужасом в глазах тараторила она, рассказывая посетившие её видения и откровения.

Конечно, не обходилось и без выхода в Мир. Мы надевали рваные куртки, телогрейки, тулупы, в общем, всё то, что десятилетиями хранилось на Даче, и отправлялись в лес через непроглядную ночную тьму. Возвращались оттуда мы уже другими: задумчивыми, притихшими и ошарашенными. Мы прикасались к таким тайнам, что говорить о них вслух казалось кощунственным. И мы сообща хранили эти тайны, годами накапливая их в этих странных, но до предела искренних поездках.

 

 

Отрывок из повести «Дети радиации»