А вчера я был мухой

К остановке крабом приближался Гаврила, на ходу размахивая руками и страшно вращая глазами.

— Калиныч! Представляешь! Я вчера был банкой с кровью! — орал он, перебегая дорогу. Длинный всклокоченный хайр, чёрная дырявая джинсовка, как будто её носили уже лет сто, и фанатично горящие глаза придавали ему весьма специфический вид. Даже мне становилось немного стрёмно, а люди на остановке и вовсе предпочитали отодвинуться подальше. «Блин! — с досадой думал я. — Ты ж всех спалишь!».

— А вчера, прикинь, я был мухой! Я был мухой и видел свои кишки! — продолжал шуметь Гаврила. Народ отодвигался ещё дальше, и какая-нибудь бабушка осуждающе качала головой. Но Гавриле всегда всё было фиолетово. Кстати, может поэтому он во всех ситуациях выходил сухим из воды, иногда даже сам не понимая, а что, собственно, было-то.

— Хорош орать! — недовольно пшипел я.

— Да-да, — переходил на громкий шёпот Гаврила. — Я, короче, понял, как жить! Если смешать…

— Заткнись!

— Ладно-ладно. Слушай, а чё там было, на зачёте? Когда пересдача?

— Через неделю, вроде как.

— А следующая пересдача? Всё равно готовиться нет мазы. Брониславский всех валит, кто его пары динамил. Я сейчас заходил в деканат… Кстати, я ещё потом расскажу кое-что про максиллы и мандибулы… А ты куда едешь-то?

Гаврилу очевидно пёрло, и слова не поспевали за мыслями. Вот же чёрт! Мне надо было ехать в ДАС, университетскую общагу, и я представлял, как он сядет мне на уши за время дороги. С другой стороны, именно поэтому он бывал очень кстати.

В ДАСе я жил уже второй месяц. Разумеется, нелегально: будучи москвичом, для общажного коменданта я был всего лишь посторонним студентом класса «ходят тут всякие». Ночевать в общаге мне запрещалось категорически. Приходилось проникать в здание, забираясь по пожарной лестнице на балкон третьего этажа, следя при этом, чтобы не запалиться. Но прежде нужно было ждать, пока кто-то из друзей откроет дверь балкона изнутри, и тут-то и пригождался Гаврила.

В ДАСе было прекрасно, душевно, а ещё там жила Моррисон, к которой я, собственно, и ходил. Почему её кликали именем Джима Моррисона, не знала даже она сама, но это никого не удивляло. Моррисон в комнате обычно не оказывалось, и приходилось идти к безумному Гавриле.

— Водка — зло! — вовсю верещал Русаков, Гаврилин сосед, когда я вваливался в их комнату. Русаков бывал сильно помятым после очередной попойки, стоял у открытого окна с бутылкой водки и выливал её прямо на улицу. Всё ясно — опять вчера нажрался до соплей. Это был третий припадок на моей памяти, когда Русаков таким образом мстил зелёному змию за похмелье и «тупость в головном мозге».

— Жалеть же будешь, — говорил я.

— Да пошло оно всё в жопу! — истерил Русаков.

Жалеть он, безусловно, будет, но потом, часа через два.

— Калиныч, ты сегодня у кого вписываешься? У Моррисон? — Гаврила невозмутимо наблюдал за беснованиями своего соседа, разминая беломорину.

— А хрен знает. Если она вообще придёт.

— А жрать у вас есть?

— Хрен знает.

— Русков, дай пожрать!

— Идите все в жопу! — орал тот, убегая в туалет. Там его рвало.

Объявлялась Моррисон, мы шли за картошкой и жарили её на подсолнечном масле. Откуда-то возникали сосиски, и мы неплохо ужинали. Русаков за хамство и наглость к еде не допускался, из-за чего мы все немедленно предавались им анафеме и переводились в разряд вселенского зла где-то между водкой и ментами.

— Можно собирать слизь с жабьей кожи и курить, — ближе к вечеру делился откровениями Гаврила. — Наверняка шаманы так и делают, только нам об этом неизвестно.

— Ведьмы, — поправляла Моррисон. — Только они жаб сушили и использовали ректально, то есть пихали себе в жопу.

— Всё-таки как же прикольно быть мухой, а потом банкой с кровью, — задумчиво гнул своё Гаврила.

— Да вы достали уже! — вдруг доносился из угла тонкий девичий голос: соседка Моррисон пыталась готовиться к очередному зачёту. — Шли бы вы отсюда куда-нибудь, дайте позаниматься!

Мы уходили в коридор. Сидение в общажном коридоре было настоящим ритуалом. Именно там в голову приходили особенно светлые мысли, и там же можно было встретить особенно клёвых людей. А временами коридор превращался в целую Вселенную с такими тайнами и чудовищами в пыльных углах, что позже, когда всё возвращалось на круги своя, приходило понимание, что ты чудом выжил и даже вернулся обратно весь, целиком. И в такие моменты мы особенно любили жизнь.

 

 

Отрывок из повести «Дети радиации»